ЧАСТЬ I

У ИСТОКОВ НАУКИ О ДВИЖЕНИИ


Наука о движении стала складываться, в первую очередь, у народов, оторвавших взор от Земли и устремивших его в небо. Таковыми были уже древние люди, о жизни и достижениях которых мы можем только догадываться, зная беспокойный нрав человека и его предприимчивость в отношении того, что не требует значительных физических затрат. Космос представляет собой природную всем доступную лабораторию, где процессы идут в стерильной чистоте вакуума. Остается только записывать показания. Этим начали заниматься повсеместно, сохранились глиняные таблицы и папирусы со следами первых упражнений. Путешественники, освоившие плавание по Средиземному морю, еще на заре античного мира поражались достижениям погруженных в прошлое цивилизаций.

Астрономия волновала умы предсказаниями небесных событий, она служила опорой власти и занимала своими мистическими тайнами не одно поколение жрецов. Но и изучение движения самых обыденных предметов составляло большой практический интерес. Возьмем хотя бы такое оружие мезолита, как бумеранг. Для овладения его убийственной силой человек должен был провести немало экспериментов, ведущих к обширным познаниям в аэродинамике. Не так то легко пользоваться луком и стрелами, не говоря уж об искусстве кормчего – всегда ценимом в Средиземноморье. Для передачи опыта нужен язык, специальные понятия и особые символы. Он начал складываться из века в век постепенно.

Жрецы первыми познали могущество абстрактных математических моделей. Таблицы данных и правила их обработки превращали человека в чародея, прозревающего будущее. Геометрия возникла из споров вокруг раздела плодородных участков, восстанавливаемых после разливов рек. Синтез наук породил сложные траекторные модели небесных тел. Александрийская школа, занявшись сортировкой кривых, создала учение о конических сечениях, которое использовал Иоганн Кеплер. Траекторные модели наглядны, но громоздки. Опираясь на аналитическую геометрию Декарта (Картезия), Ньютон заложил основы нового исчисления, из свойств которого вырос ньютоново-картезианский детерминизм.

Эпизоды истории науки о движении не просто интересны, они дают ключ к пониманию тенденций развития важной области знаний. Их умело использовал в непревзойденных, по-своему, лекциях А. Н. Крылов. С тех пор, как вышли в свет его книги, прошло более полувека, и усилиями этого автора тоже [15] наука изменилась. Поэтому вводная часть посвящена прогулке в прошлое и современному языку математики.

Творение человека, математика, словно ожившая скульптура, вызывает восторг и замешательство своего создателя.

Таинственной кажется точность ее предсказаний, но за причудливым фасадом, скрывающим от взоров публики тяжкий труд и сомнения, кроется то мастерское копирование черт действительности, которое относят к опыту художественного восприятия действительности. Разве планеты движутся по орбитам, проложенным Кеплером? Нет, и они не подчиняются несовершенным, как выяснилось, законам Ньютона. Соображения Эйнштейна пока не нашли приложения за пределами Солнечной системы и, возможно, будут дополнены другими идеями. Точно также художник сначала создает эскиз, а потом начинает работать над картиной. Анри Пуанкаре флегматично заверил, что значение существующих концепций всегда завышается, хотя их могли бы заменить иные не менее хорошие теории.

Если история науки чему-либо учит, то взгляды на мир будут меняться и впредь. Обычно это связано с нарушением очередного «табу». Снятие запрета на понимание времени, отличное от образа реки, в которой, кружась и толкаясь, плывут погруженные в нее предметы, вызвало когда-то бурный всплеск мысли. Появилось непривычное представление о том, что причина и следствие – костыли нашего ограниченного сознания [3]. Подобно геометрии, где аксиомы и некоторые теоремы можно поменять местами, четырехмерный континуум пространства-времени статичен и обозреваем, как старый заброшенный дом с щелями, в любом направлении. Не об этом ли смутно толковали античные ученые, берясь за первые наброски реальности? Апории Зенона всколыхнули античный мир так, что и сейчас, спустя более двух тысяч лет, наблюдаются некоторое колебание.

Нет времени – нет и движения. Такого рода абстракции вызывают невольный протест, поскольку они предлагают принять к сведению точку зрения на сущее, собственно, не человека. Но давайте задумаемся, сможет ли тролль, нарисованный на экране дисплея и снабженный, благодаря совершенству компьютера, интеллектом, догадаться об истинном устройстве его «Вселенной», ставя опыты по падению нарисованных камней с наклонной башни? Даст ли ему повод гордиться собой экспериментально открытый им закон «всемирного» тяготения, и заподозрит ли он когда-либо за своей спиной настоящего автора его гравитации? Есть ли вообще смысл задавать настолько «бессмысленные», казалось бы, вопросы? Как знать, может быть, в связи с ними рухнет следующий заслон.

Философов давно мучает страшное подозрение, что несовершенные органы чувств обманывают нас, донося ложные впечатления, и, на самом деле, мы живем вовсе не там, где нам кажется. Что бы то ни было, мир велик, любопытен и наполнен занятными деталями.

Rambler's Top100